Весь последующий вечер Лана не находила себе места. Она так часто появлялась на кухне, чтобы то налить чаю, то что-нибудь отыскать в холодильнике и съесть, потом опять запить, потом снова что-то сгрызть, что мать в конце концов оторвалась от глажки постельного белья и недовольно сказала:
– Хватит кусочничать! Сейчас картошку разогрею! – и, отставив в сторону утюг, направилась к плите.
Лана не хотела ни есть, ни пить. Она просто нервничала. Представляла, как Танька с Юрой Майоровым гуляют по вечерним улицам, и ей делалось самым натуральным образом плохо: во рту пересыхало, сердце билось так учащенно, как позволяло себе раньше только тогда, когда девушка сильно пугалась. А разве она пугается? Ерунда какая… Чего это ей пугаться? А может быть, и не ерунда… А вдруг Танька на самом деле понравится Юре! И что тогда? Нет… не может она понравиться до такой степени, чтобы… А до какой степени она должна ему понравиться? Уж на эту степень она, Лана, повлиять никак не может…
Заставив себя проглотить ужин и почти не почувствовав его вкуса, Лана села на диван поближе к телефону и стала ждать девяти часов вечера, чтобы позвонить подруге и узнать, как дела. Почему она назначила в качестве контрольного часа для Танькиного возвращения домой 21.00, Лана и сама не знала. Просто решила, что трех часов – с шести до девяти – для первого свидания вполне достаточно.
Не дождавшись до девяти часов каких-то жалких пяти минут, девушка подняла трубку – пальцы враз стали липкими – и набрала номер Ермаковой. Нина Михайловна, мать подруги, узнав Лану по голосу, приветливо поздоровалась и сказала, что Танечка еще не вернулась с прогулки.