Устремилась ввысь разноцветная ребристая клеть радуги, опоры небесного свода, но тут же была жестоко смята, переломленная надвое в самой вершине арки. Бабочки носились взад и вперед, появились ночные мотыльки — они встречались и разлетались в разные стороны, не видя друг друга, как молчаливые мерцающие призраки, а из-под пальмовых ветвей, пристанища бесчисленного множества птиц, доносились чистые жизнерадостные трели и звонкое щебетание.

«О Господи, сейчас что-то будет, — подумала сестра Лэнгтри, проходя впереди Майкла на веранду. — Никогда не знаешь, чего от них ждать, потому что, какими бы нормальными они ни выглядели, их поведение — за пределами разума, и только моя интуиция как-то помогает постичь ход их мыслей. И куда может завести их желчное раздражение? Да, конечно, где-то в глубине во мне сидит способность или, может быть, дар понимать их чутьем, но мой мозг не в состоянии понять, что же это такое».

Еще полчаса назад она сообщила им о прибытии нового пациента и сразу же почувствовала, как они забеспокоились. Впрочем, она другого и не ждала — они всегда воспринимали новичка, как некую угрозу, и до тех пор, пока его присутствие не становилось дли них привычным, пока внутреннее равновесие их мира не восстанавливалось, они чаще всего отторгали его. Причем их реакция непосредственно зависела от состояния, в котором поступал новый больной: чем больше времени у нее отнимал уход за ним, тем сильнее был их протест. Но в конце концов все утрясалось само собой, новичок потихоньку становился своим, но до того как это происходило, ей приходилось очень и очень нелегко.

За столом и поодаль сидели четверо мужчин, трое из них были по пояс голыми. Пятый, вытянувшись в полный рост, лежал рядом на кровати и читал.

Только один из них поднялся при виде вошедших — это был высокий худой человек на вид лет тридцати пяти. Светлые волосы его были выжжены солнцем почти добела, глаза голубые.