— Ничего, не слишком пригорело, — весело сказала она. — Порежь помидоры, Эдит.

Эдит вымыла руки в крохотной ванной и придирчиво оглядела себя в зеркале. Вроде все в ней такое же, как всегда, — бледное продолговатое лицо, темные аккуратные брови дугами, каштановые блестящие волосы… Ничего яркого или экстраординарного, даже пухлым аккуратным губкам явно не хватает красок. Похоже, вчерашнее событие никак не отразилось на ее внешности. Эдит с надеждой подумала, что делает из мухи слона. Большинство ее сверстниц давным-давно познали плотскую любовь, а она до двадцати двух лет сохраняла целомудрие…

Вскоре они с бабушкой сидели друг против друга за круглым столом с мраморной столешницей и чугунной ножкой. Этот стол был единственной дорогой вещью в бабушкином домике, когда-то он принадлежал ее деду и чудом уцелел после того, как в его лондонский дом во время войны попала бомба.

— Как там твои родители? — спросила бабушка.

Эдит знала, что папа регулярно звонит своей матери и сообщает ей все новости, но бабушка всегда хотела знать о событиях в семье от внучки.

— В Италии сейчас проходит избирательная кампания, политический сезон в разгаре, но через месяц все закончится и они как раз успеют приехать на нашу с Сесилом свадьбу, — сказала Эдит.

Бабушка слегка поджала губы, как всегда, когда упоминалось имя Сесила.

— Ну а как поживает Сесил? — спросила она, слегка меняя тон, и в глазах ее появился холодок.

Так бывало всегда, когда они заговаривали о Сесиле. Эдит вначале допытывалась, что имеет бабушка против ее жениха, но та отвечала, что Эдит «должна сама во всем разобраться» и что она не хочет «навязывать свое мнение».

— Прекрасно, — ответила Эдит, невольно поеживаясь. У нее всегда было ощущение, что бабушка видит ее насквозь.