Из горла Кейт вырвался звук — еле слышный, чувственный, яростный, перерастающий в рев животного, низкий и грубый, доходящий до стона, похожего на рыдание, когда она вспомнила лицо матери и то, как таможенники двигались на лошадях сквозь толпу, которая начинала беспокойно суетиться при их приближении. Кейт безучастно наблюдала эту сцену, пока с губ ее матери не сорвался резкий низкий звук. Она услышала ее прерывающееся дыхание. Затем мать бросилась в толпу, стремительно, как девчонка, и, пока Кейт стояла у дверей, застыв, словно изваяние, она вытянула руки и ухватилась за уздечку лошади капитана Маскелайна.

— Ты убил его! — пронзительно закричала она. — Ты убил его!

Кейт увидела, как в руке мужчины в небо взметнулся хлыст и, со змеиным свистом и шипением полоснув по лицу матери, рассек ей щеку до кости.

Кейт вспомнила, как она сидела на дороге, держа в руках голову матери, и яркая кровь сочилась между ее пальцев. Потом Кейт тоже бросилась с криком, вытянув руки, чтобы схватить этого человека. Она живо представила выражение его лица, смуглого, как у испанца, с дерзко выступающим носом и подбородком, украшенным клинышком светлой бороды. Затем один из охранников, сопровождавший офицера, выставил свое ружье так, что ствол уперся в рыжую голову Кейт. Когда она лежала там на дороге, рядом со своей матерью, и гостиница кружилась у нее перед глазами, до нее донесся хриплый смех таможенников…

Видение, которое потом мелькнуло в ее затуманенном сознании, было чем-то таким, чего она раньше никогда не видела в действительности, но, как ни странно, оно представлялось гораздо отчетливее, чем все остальное. Кейт застонала от ужаса, прижав пальцы к своим голубым глазам, и стала тереть их, пытаясь избавиться от картин, которые настойчиво являлись ей с неумолимой ясностью.

Кейт чудилась в подземелье под дартмурской тюрьмой мускулистая фигура палача, блестящая от пота и красная от света печи, в которой нагревали железо.