– Ты прям кладезь премудрости, – справившись с волнением, задумчиво молвил Владимир.
– Ага, кладезь! – охотно поддакнул псих.
– Тогда ты знаешь о причине смерти Ольги?
– Ф-ф-ф! Естественно!
– Кто?! Как?! Говори! – подался вперед Ермолов.
– В другой раз, – широко зевнул лысый и замолчал, впав в прострацию. Глаза его сделались пустыми, бессмысленными. Зрачки сузились до размеров макового зернышка. Лицо побелело. Владимир с силой встряхнул лысого за руку, но тот никак не отреагировал. Еромолова поразила необычная холодность кожи странного пациента. Температура, как пить дать, ниже нуля. Однако он не умер, о чем свидетельствовало ровное, неглубокое дыхание. «Такого не может быть! – испуганно подумал бывший спецназовец. – Или я сам рехнулся?!»
– Вона ты где, красавчик! – неожиданно услышал он за спиной заплетающийся голос Козицкой. – Пошли выпьем!
Ермолов повернул голову. К нему пошатываясь приближалась пьяная вдребадан Любаня.
– Кто этот человек? – спросил Владимир.
– Как кто? Шизик! – убежденно сказала медсестра.
– Я имею в виду, кто по профессии? Ученый? Историк?!
– Ой, уморил, лапуля! – зычно расхохоталась Филипповна. – Историк, ядрена вошь! Да он всю жизнь в говне проковырялся! Сантехник. Гы! Унитазный мастер! Образование семь классов. А зовут Семен Уткин. В соседнем доме со мной живет. Уж я-то его знаю как облупленного! Ладно, хорош херней страдать! Пшли пить! Ты, между прочим, обещал!
– Ну пошли, раз обещал! – обреченно согласился Ермолов...
* * *Любовь Филипповна провела Владимира в заваленную изношенными матрасами кладовку, жестом предложила садиться, вытащила откуда-то из угла початую бутылку, пару стаканов, наполнила каждый до краев, состроила глазки и с хриплым кокетством провозгласила тост:
– Ну, вздрогнули! Чтоб х... стоял да деньги были!
«Все предусмотрела грымза старая. Даже матрасы», – с неудовольствием отметил бывший спецназовец. Тоскливо вздохнув, он осушил свою порцию. Утешало лишь одно обстоятельство. Любаню развозило буквально на глазах. Вечная сексуальная озабоченность медсестры сменялась сопливой апатией. Еще стакан-другой, и дурдомовская Мессалина