Стоя перед зеркалом, Саймон аккуратно завязал серовато-жемчужный галстук, одернул пиджак и смахнул с плеча приставшую нитку.

Хотя многие из участников фестиваля, люди творческие, позволяли себе некую богемную небрежность в одежде, он всегда носил строгие деловые костюмы. Не потому ли, что подсознательно считал их еще одной преградой, отграничивающей его от прошлого.

Саймон последний раз провел расческой по густым светлым волосам. Деталь внешности, нехарактерная для уроженца Ирландии. Впрочем, весьма возможно, что отцом его был какой-нибудь швед или датчанин, матрос со случайно зашедшего в порт корабля. Саймон не знал не только национальности, но даже имени своего родителя. Мать умерла, когда он был еще слишком мал, а из бесконечных попреков бабки было решительно невозможно извлечь что-то внятное. Саймон подозревал, что она и сама ничего толком не знала.

Из самых ранних воспоминаний детства он вынес обрывки довольно-таки сбивчивых и непоследовательных рассказов матери. Отец неизменно представал в них в ореоле непонятной, но сияющей славы. Порой Саймон воображал его героем-летчиком, порой — тайным агентом. Действительность грубо развенчала эти мечтания. Когда привычный мир мальчика рухнул после смерти матери, ворчливая бабка, отнюдь не осчастливленная перспективой взять на попечение «этого пащенка», не постеснялась открыть четырехлетнему внуку неприглядную правду.

История, как понимал теперь Саймон, оказалась стара как мир. Наивная провинциальная дурочка, приехавшая в поисках работы в большой портовый город. И моряк, сошедший на берег в поисках развлечений после долгого плавания. А в результате — разбитое сердце и маленький вопящий сверток на руках.