Ирония ситуации заключалась в том, что он был необходим Банге по той же самой причине, что и Аллангу. Оба они нуждались в его знаниях о современном оружии. Бог знает, кто их снабжал, но люди Банги были прекрасно вооружены, и при этом почти не умели пользоваться своим арсеналом.

Но удивительнее всего было то, что они с Леонардом Бангой вместе учились в Оксфорде и, хотя никогда не были близки, их объединял общий интерес к вооружению. Говард также узнал, что предшественником генерала Алланга был дядя Банги.

Несмотря на то, что Банга получил образование на Западе и был способен посочувствовать положению Говарда, сама ситуация требовала того, чтобы с ним обращались так же, как и со всеми другими пленниками. Его, разумеется, не запирали, но покинуть лагерь не было никакой возможности, а когда один-единственный раз она появилась, он горько пожалел об этом. Если бы не Леонард Банга, его бы расстреляли.

Говард часто думал: если бы не Банга, выжил бы он вообще и удалось бы ему остаться в здравом уме? Ведь тот позволил ему пользоваться старой пишущей машинкой, на которой повстанцы печатали свои пропагандистские листовки? А может быть, лучше было бы вообще не выживать?

Говард нахмурился.

У него не было ответа на эти вопросы. Освобождение вовсе не стало для него долгожданным праздником, как это казалось ранее. Сможет ли он вписаться в новые, изменившиеся обстоятельства? Примирится ли с потерей стольких лет жизни?

Но теперешнее отвратительное состояние было вызвано вовсе не переменой обстоятельств. Все было гораздо серьезнее. Говард смутно подозревал, что вообще никому здесь не нужен. Был ли он жеманным или просто помехой? И не было бы лучше для всех, в особенности для жены, если бы он на самом деле умер?

Последние четыре года все здесь думали, что Говард погиб в огненном аду. По нему скорбели, даже, по словам матери, заказали заупокойную службу, на кладбище установлен памятник.