сигары в биллиардный зал, похожий на некрополь, охраняемый рыцарскими доспехами, а в это время Мелани и ее мать умирали от скуки в зимнем саду, где среди апельсиновых деревьев в кадках и тропических растений, на содержание которых тратились большие деньги, грызли шоколадки в ожидании кофе, подаваемого традиционно Сомсом, старым слугой англичанином на плетеный стол, покрытый белой дамасской скатертью, стоящий около большого декоративно расписанного окна, где были нарисованы камыши, и белые кувшинки, и резвящиеся воздушные юные создания в греческих туниках, босиком, с развевающимися волосами под дуновением воображаемого бриза. В детстве Мелани думала, что здесь так сильно топили, чтобы они не простудились, это была единственная комната во всем доме, где в разгар зимы поддерживалась приятная температура и где ее бабушка любила находиться, когда покидала свою комнату, хотя она не очень одобряла легкомысленный наряд молодых девушек, изображенных на витраже. Во всех остальных комнатах особняка царила чисто британская прохлада и гуляли бодрящие сквозняки. «Дорогой дедушка», воспитанный иезуитами в суровых правилах, не выносил жары. Когда наступал летний каникулярный зной, он отправлялся на своей яхте в сторону Северного полюса, на Гебридские острова, к островам Ферое или в другие края, которые лежали ближе к Арктическому кругу, чем к экватору… Кофе пили из изысканных севрского голубого фарфора чашек, и только после соблюдения этого ритуала «дорогой дедушка», не произнося ни слова, переходил к церемонии вручения новогодних подарков Мелани. Он требовал подвести к себе внучку, затем, вытащив из жилетного кармана золотую монету в 20 франков, вручал ей ее и старательно сжимал ее пальчики в кулачок, чтоб они как можно сильнее зажали монетку. После чего, как обычно, он рекомендовал не тратить ее, а положить в копилку, чтоб таким образом составить себе небольшой капитал, который в дальнейшем можно будет заставить приносить доход. Мелани тут же лепетала слова благодарности, а ее мать, как обычно, восклицала: