Лорд Вернем еще раз прошелся по комнате.

На деревянном полу лежало лишь несколько сильно вытертых ковров, и его шаги звучали гулко и зловеще, как поступь могильщика.

— Это слишком! Такого нельзя требовать ни от одного мужчины! — воскликнул он. — Я был свободен. Был сам себе хозяин. Если говорить откровенно, как бы я ни уважал и ни почитал наш род, у меня нет ни малейшего желания исковеркать свою жизнь ради традиций.

— Я могу это понять, — сочувственно отозвался епископ, — но у нас есть еще и долг, Альварик. Что бы ты ни чувствовал, что бы ни думал, ты теперь лорд Вернем и глава семьи.

— Того, что от нее осталось.

— Есть более пятидесяти представителей семейства Верное, которые могут претендовать на близкое родство с нами, а кроме них еще великое множество других, которые имеют к нам отношение благодаря бесчисленной веренице браков и рождений.

— И вы считаете, что этот дом для них что-то значит?

— Так же, как для тебя и для меня, — ответил епископ. — Это колыбель их рода, и как бы ни сложились их жизни, они чувствуют эту связь. В роду Вернов встречались и слабые, недостойные люди, и такие, как твой дядюшка, пускавшие наследство по ветру, порочащие наше имя. Но ты сам знаешь, рассказы о мужестве и отваге многих Вернов передаются из поколения в поколение, и они будут вдохновлять тех, кто родятся после нас.

В голосе епископа звучала трогательная искренность, и, помолчав, племянник тихо сказал:

— Я понимаю, чего вы от меня хотите.

— Король Генрих Наваррский сказал, что Париж стоит мессы, — ответил епископ. — Я надеюсь, Альварик, когда ты хорошенько подумаешь, то придешь к заключению, что аббатство стоит женитьбы.

— От одной этой мысли я прихожу в ужас! — воскликнул лорд Вернем. — Это даже не брак по договоренности. Я прекрасно знаю, что подобные вещи нередко случаются в благородных семействах, а на Востоке ни одна девушка не видит жениха до свадьбы.