Потом они любили друг друга.

Он был ненасытен, ожесточенный, изголодавшийся, объятый страстью. Она боялась, что не сможет насытить его, понимая, как соскучился по ней солдат, чудом вернувшийся к ней. Он снова и снова ласкал и целовал с такой неистовой жадностью, как будто никогда раньше не ощущал вкуса ее губ.

Их тела слились так тесно, что, казалось, он не смог бы оторваться от нее.

— Любовь моя, любовь моя, — шептала Юджиния.

Она обожала его, чувствовала все его желания и выполняла их. Звезды снова и снова зажигались для нее на небесах, а когда он шепотом стал извиняться за свою грубость, она заставила его замолчать и прошептала в ответ, что только о таком возлюбленном мечтала все это время.

Обедали они поздно. Пьер качал сына на колене, а Мэри подавала на стол. Она шутила, смеялась, развлекала солдата, вернувшегося домой с войны. Обед был великолепен — жаренный на открытом огне морской окунь под соусом, приготовленный Мэри по рецептам луизианских креолок. Пьер догадался, что рыбу приготовили потому, что не было домашней птицы. Когда Мэри унесла мальчика наверх спать, Юджиния вынуждена была признаться, что янки приходили опять и забрали кур, свиней и даже мула, старого Пита. Пьер рассердился, а потом вдруг пристально посмотрел на Юджинию, боясь спросить ее о самом страшном. Почувствовав его замешательство, Юджиния подошла к нему и, обняв, поклялась, что хотя янки и ограбили весь дом, но вели себя почтительно, как джентльмены.

— Они не придут сюда опять. Они не вернутся из-за…

— Из-за твоего отца, — горько усмехнувшись, закончил Пьер. Он имел в виду отца Юджинии, генерала Джорджа Дрю из Балтимора. Его дом янки не трогали, потому, что жена его была одной из них.

Заплакав, Юджиния подошла к мужу, опустилась на колени у его ног и схватила за руки.