— Никогда… — Смех был больше похож на кашель, и все же это был именно ее смех. — Никогда не узнаешь, Джок, любимый.

Девлин О'Хара — это был он, а не Джок, — готов был стать кем угодно, даже возлюбленным:

— Ты мне нужна, очень нужна, моя радость.

Она кивнула и опустила голову.

Ветер почти совсем прекратился. Из своего ненадежного укрытия Девлин оглядел снежную пустыню, зубчатую груду камней, выступающие из-под снега скалы. Плотнее закутав женщину в изодранную одежду, которую ему удалось выхватить из горящего самолета, он покачивал ее на руках и думал, вспоминал… и слушал.

Ладонь женщины легла на его губы, пальцы скользнули по подбородку.

— Нет! Я знаю, я обещала, но доктор думает, что вред от ревматической лихорадки…

Ее голос набирал силу, он слушал веселую речь, живость которой разительно противоречила серому оттенку ее кожи.

Долго еще после того, как рассказ был окончен, он держал ее в объятьях. Она уснула, он долго глядел на нее, а потом тоже уснул.

Когда он проснулся, был уже день. Он поверил у нее пульс. Сердце билось очень слабо, но все же билось.

Освободившись из ее объятий, он выбрался из укрытия, задержавшись лишь для того, чтобы сориентироваться. Собрал все свои силы и начертил на рыхлом снегу сообщение. Весь потный от усилий, побрел, шатаясь назад, в убежище, к Джой.

Она не проснулась, не пошевелилась, когда он прижал ее к себе. Не очнулся он и когда «Лама», высотный спасательный вертолет, пролетел над ними так низко, что лопасти смели его сообщение. Они не отреагировали, когда первый из команды вертолета достиг убежища. И не услышали ликующий крик:

— Живые! Господи! Живые!

Из четырех взволнованных голосов ему был знаком только один, как и рука, будившая его.

— Джок?

— Я, Дев.

Знакомый голос эхом отозвался в потемках его сознания.