Плавная медлительность была особенностью его манер: точно так он занимался любовью — никогда не спешил, всегда держал себя в руках и такой чувственной сдержанностью доводил Дэниеллу до мучительно-небывалого блаженства. Но она почему-то понимала, что даже в минуты близости он был далек от нее, пребывая в своем неведомом мире, там, куда ей было не дано проникнуть. Дэниелла осознала это, наблюдая однажды за его лицом в момент наивысшего наслаждения.

— Даже твои ноги прекрасны, — вырвалось у нее.

Вскинув голову, Найт засмеялся:

— Что ты сказала? Мои ноги что? Дэниелла тряхнула головой, только сейчас сообразив, что говорит вслух, и, осознав, какую глупость совершила, выдав себя, быстро поправилась:

— Пет, нет, милорд, я сказала, что ваши ноги ужасно грязные и нужно их получше вымыть.

Он ничего не желал слышать о чувствах и прогонит ее, если узнает, что она видит в нем не только щедрого покровителя. Найт не совершит ничего злобного или жестокого… просто уйдет. Навсегда.

Дэниелла слегка приподнялась и потянулась, выгибаясь всем телом, как кошка, чувствуя на себе его взгляд. Потом таким же лениво-бесстыдным движением вновь скользнула под одеяло.

— Надень что-нибудь или тебе не сдобровать, — внезапно охрипшим голосом пробормотал Найт. Боже, он снова хотел ее, эту соблазнительную женщину, лежавшую на боку в такой небрежной позе, — пышные груди прижаты друг к другу, изящный изгиб бедра вызывал непреодолимое желание сжать ее в объятиях. Волосы такие черные, какие бывают только у итальянок, а кожа белая, как… «Нет, не снег, — внезапно решил он, — слишком банальное сравнение». Просто бледная, и все. А в темных миндалевидных глазах светилась неуемная страсть ее неаполитанских предков.

Бросив ей прозрачный пеньюар цвета персика, подаренный им несколько недель назад, он наблюдал, как она заворачивается в него заученными движениями невинной соблазнительной девственницы, не сознающей своей силы.