Она поверила ему. Она так устала, устала до предела. Лишь боль, пульсирующая боль в спине и бедрах, покрытых шрамами и синяками, напоминала о том, что она еще жива. Единственное, что чувствовала в эту минуту Ариель, — она жива, по-прежнему дышит, слышит и видит. Сейчас она хотела лишь, чтобы к ней вернулась способность смеяться — искренне, весело, заразительно.

Она сказала медленно, очень четко, так, чтобы он не смог обвинить ее а капризах и излишней угрюмости и не начал снова избивать:

— Ты причинил мне ужасную боль. Я не смогла этого вынести.

Ариель сама удивилась спокойствию собственного голоса и словно обрела от этого новые силы, но прежде, чем смогла продолжить, он резко сказал:

— Чего же ты ожидала? Я научил тебя, как возбудить мужчину, но ты снова все испортила. Что же мне прикажешь делать — похвалить тебя за то, что оставила меня по-прежнему вялым и неудовлетворенным? — Ариель мудро промолчала. — Говори же! — раздраженно воскликнул он.

Она искоса следила, как он отступает, и ощутила, что мышцы немного расслабились. Ее мускулы уже свело от неудобного положения. Он отошел, уселся в кресло и накрутил ремень на руку, словно дама, сматывающая клубок шерсти. Странно, зачем он хочет, чтобы она рассказала о разговоре с Эваном? Но Ариель тут же поняла, в чем дело, и снова пожалела, что не может смеяться, смеяться над собственной невероятной наивностью. Он желал злорадствовать, глумиться, бахвалиться перед ней; заставить понять, насколько он сильнее.

Ариель вынудила себя продолжать, спокойно, бесстрастно, мысленно представляя ту сцену в спальне, даже сейчас ощущая тогдашнюю, почти забытую теперь, боль.

— Я больше не смогу этого вынести, — сказала она тогда Доркас, своей верной спутнице и другу, осторожно протиравшей теплой водой вздувшиеся рубцы на ее спине.

— Скоро пройдет, — утешала Доркас. — Лежите смирно, пока я наложу мазь.

— Я его ненавижу. И больше так не могу.