Алек Каррик, пятый барон Шерард, приказал оседлать своего жеребца Люцифера и, как был, в одном черном плаще, с непокрытой головой, умчался в метель.

— Он насмерть простудится, — заметил Дэйви, старший конюх в Каррик-Грейндж.

— Тяжело ему пришлось, — вздохнул Мортон, самая мелкая сошка в иерархии слуг, основной обязанностью которого было чистить стойла и убирать навоз. — Баронесса была славной леди.

— У него остался ребенок, — возразил Дэвид.

«И вся недолга, — подумал Мортон. — Можно подумать, у барона нет никаких чувств, словно ему все равно, что жена умерла».

Мортон вздрогнул. Чертовски холодно! Он снова передернул плечами, но в глубине души возблагодарил Господа, что ему сейчас все же не так холодно, как бедняжке баронессе.

Алек вернулся в Грейндж три часа спустя, к счастью, совершенно окоченев от стужи. Он не владел пальцами, не мог нахмурить лоб, не мог поднять брови и, что важнее всего, не чувствовал глубоко гнездившейся в душе боли. Старому дворецкому Смайту было достаточно одного взгляда на барона, чтобы немедленно прогнать горничных и лакеев, ожидавших приказаний хозяина. Схватив барона за руку, Смайт повел его, как ребенка, в отделанную деревянными панелями библиотеку, где в камине полыхало яростное пламя, и начал растирать руки Алека, не переставая говорить, ворчливо распекая хозяина, словно тот снова превратился в семилетнего мальчишку.

— Ну вот, сейчас принесу бренди. Только сидите и не двигайтесь, вот так, верно. Сидите.

Смайт принес стаканчик бренди и не двинулся с места, пока барон не проглотил огненную жидкость.

— Все будет хорошо, вот увидите.

Алек поглядел в морщинистое, доброе, встревоженное лицо старого слуги: