Ну а то, чего недоговаривала Кэти, объяснял Давитте Гектор, уже много лет служивший камердинером у отца девушки.

Когда мачехи Давитты не было поблизости, он говорил со своим характерным шотландским акцентом:

— Это все равно, что запереть в клетку соловья, мисс Давитта. Актрисы — люди особенные. Неудивительно, что джентльмены по ним с ума сходят.

— Они правда все такие красивые, Гектор? — допытывалась Давитта.

— Так ведь дурнушек туда не берут, — усмехался камердинер. — Правда, они ко всему еще и ловкие девицы, да и играют так, что дух захватывает, не сравнишь со старыми мюзик-холлами!

Давитта не сразу поняла, что он имел в виду — женщины, выступавшие в мюзик-холлах, как правило, были грубы и вульгарны, в то время как актрисы в театрах служили образцом истинной красоты.

Правда, в отличие от матушки Давитты, Кэти не назовешь утонченной особой, но мачеха очаровала отца своей искренней жизнерадостностью, которая и заставила его увезти актрису с собой в Шотландию;

Кэти честно пыталась привыкнуть к новой жизни — Давитта видела, каких усилий это стоило мачехе — но ее дочь Виолетта, приехавшая к матушке через полгода после свадьбы, расставила все на свои места.

Давитта, считавшая свою мачеху красавицей, не могла вымолвить ни слова, увидев Виолетту. Она была одной из тех молодых девушек, что непременно участвуют в любой театральной постановке, обычно появляясь на сцене в роскошных платьях. Этот кордебалет, не говоря ни слова, манил зрителя своей красотой.

Давитте она показалась настоящей богиней. Голубыми глазами и золотистыми волосами она походила на мать, но ее юное лицо было еще более совершенно, ее улыбка будто принадлежала самой Венере Милосской, ожившей и ступившей на землю Шотландии.

— Боже мой, да я не могла поверить своим глазам, когда получила твою телеграмму! — воскликнула Кэти, обнимая дочь.