Еще два месяца они провели вместе, но будто разделенные непроницаемой стеной. Как Дэвид ни пытался убедить себя, что все кончено, зернышко надежды жило в глубине души, и он не мог уйти первым. Его любовь, его зеленоглазая девочка, умевшая быть такой нежной, превращалась в холодную недоступную женщину, равнодушную и далекую, как звезда в ночном небе.

Однажды, вернувшись с работы, Дэвид застыл на пороге: в комнате царил беспорядок, дверцы опустевшего шкафа были распахнуты, на столе лежала короткая прощальная записка, написанная явно в спешке, летящим неровным почерком.

Мэри уехала в Нью-Йорк с этим неизвестным агентом, бросив все, даже не найдя времени, чтобы объясниться. Дэвид налил в бокал неразбавленного виски и выпил одним глотком, чтобы хоть как-то утишить нестерпимую боль в сердце. Он смог пережить этот страшный вечер, у него хватило сил. Но утром он проснулся другим человеком — от мечтательного юноши, видевшего мир, словно через розовые очки, почти ничего не осталось.

Дэвид не любил вспоминать последующие полтора года, потому что они состояли из скучной работы, виски, подружек на пару часов, нетребовательных и готовых разделить с ним постель за ужин в недорогом ресторане. Он жил так, будто никогда не существовало на свете женщины с зелеными глазами. И почти привык к чувству опустошенности и безразличия к окружающему миру.

Неизвестно, чем бы все закончилось, но однажды Мери снова вошла в его неприбранную квартиру, где на полу лежали книги и журналы, немытые стаканы и пустые бутылки. Она, не дав Дэвиду опомниться, бросилась к нему на шею, заливаясь горячими слезами, бессвязно бормоча, прося прощения, жалуясь… Он не смог выгнать ее на улицу, просто не сумел.

Его жена вернулась из долгого путешествия — что ж, прекрасно. Не было никаких агентов, измен и предательств. Ничего. Он так решил — и точка. Мэри ничуть не изменилась, разве что похудела и стала еще красивей и нежней. Она пыталась загладить вину — поцелуями, чувственными ласками, накалом страсти. Но пламя, горевшее в Дэвиде прежде, угасло, и не в ее силах было снова разжечь его.