Перигрин проглотил комок в горле, прежде чем обрел голос.

— Я не знал, что вы были замужем.

— Я никогда не была замужем. Мой сын был ребенком моего возлюбленного.

— Понимаю.

Перигрин удивился тому, что кухня вдруг показалась ему такой маленькой и тихой.

— Уверена, что не понимаете, — спокойно сказала Грейс. — Я объясню.

Она опустилась на деревянный стул, который стоял совсем рядом с Перигрином, и не отрываясь смотрела на чайник, который уже начал шуметь и посвистывать.

— Я вовсе не собираюсь вторгаться в вашу жизнь, — осторожно заметил Перигрин. — Вы можете больше ничего не говорить мне, если не хотите.

— Мы с Полом никогда об этом не разговаривали, — продолжила Грейс. — Ни разу, хотя ради меня он отрекся от отца и брата. Я должна рассказать об этом теперь, если вы позволите. Я росла вместе с Гаретом, который был старше меня почти на год. Мы были товарищами детских игр, друзьями, собирались пожениться. Но тут он решил, что должен поступить в армию и отправиться на войну. Родина вдруг стала для него важнее, чем все наши общие планы. Гарет заявил, что мы поженимся, обзаведемся детьми и будем жить счастливо — потом. Мы стали любовниками за несколько дней до его отъезда. И он оставил мне Джереми. Моего сына.

Перигрин чувствовал ее боль, хотя Грейс сидела у стола внешне совершенно спокойная. Только в голосе звучало нечто трепетное, чего он никогда не слышал прежде.

— Он умер? — осторожно спросил Перигрин. — Ваш… Гарет?

Грейс очень долго молча смотрела на огонь. Перигрин уже подумал, что она ему так и не ответит. Но Грейс ответила.

— Да, — произнесла она, и уголок ее рта слегка приподнялся как бы в странной улыбке. — Да, он умер. А я осталась лицом к лицу с яростью моего отца, с презрением брата и невестки. Джереми чаще называли ублюдком, нежели его собственным именем. Моего мальчика всегда держали на расстоянии от его кузена и кузины… на очень далеком расстоянии.