— Вы забыли добавить «а то».

— Оставляю это вашему воображению. Как далеко вы зайдете, малышка?

— Хорошо, два танца ваши, ваша светлость, — ответила она после некоторого колебания.

— Себастьян. Вы все время забываете мое имя, графиня…

— Я хочу вернуться к мадам Тьерри, Себастьян.

Не проронив больше ни слова, он повел ее к карете мадам Тьерри, где и распрощался с дамами. Кучер тронул лошадей, и карета вскоре исчезла из виду.

Целых четыре дня они словно соревновались: он старался ее соблазнить, она упорно сопротивлялась. Другой на его месте уже давно бы объявил о своем намерении жениться на ней. Но он был лицом титулованным, а не просто мужчиной — в его венах текла кровь завоевателя.

И она часто, как сейчас, например, диктовала ему линию поведения.

Было невозможно даже представить, что он может вот так просто взять и попросить ее руки, видя, с какой холодной расчетливостью она выбирает кандидатов, сознавая при этом, что он, как никто другой, подходит ей в мужья, больше других отвечая ее требованиям.

Нахмурившись, он повернулся и пошел к своей карете.

Ее сопротивление — неожиданно сильное — только разжигало его страсть. В нем проснулся хищник, желавший заполучить свою добычу.

Он хотел, чтобы она приняла его на его условиях, потому что, даже несмотря на их титулы, они были мужчиной и женщиной — уравнение старое как мир. Ему хотелось, чтобы она видела в нем мужчину, а не герцога. И не потому, что его титул выше, владения больше, а доход значительнее.

Он мечтал о том, чтобы она желала его так, как он желает ее.

Он ждал хоть какого-нибудь намека на капитуляцию, намека на покорность. Хоть намека на то, что она сознает, что принадлежит ему.

Только это его устроило бы. Только это успокоило бы его.

Стоит ей намекнуть, что между ними происходит нечто, и он заговорил бы о женитьбе.

Лакей стоял, ожидая его, и придерживал дверцу кареты. Себастьян приказал возвращаться на Гросвенор-сквер, после чего забрался в карету, и дверца за ним захлопнулась.