– Значит, ты просто собираешься стоять здесь и смотреть в окно? И тебя это совершенно не волнует?

Перепуганная шестнадцатилетняя девочка задавала вопросы перепуганной тридцативосьмилетней женщине, у которой не было на них ответов, что лишь усугубляло отчаяние Лауры. Пытаясь придать своему голосу как можно больше уверенности, несмотря на внутреннюю дрожь, она повернулась к Дебре:

– Меня это волнует. Поверь, меня это очень волнует. Начиная с семи часов вечера, когда опоздание твоего отца составило час, я места себе не нахожу.

– С ним такого никогда не бывало, мама, никогда.

– Я знаю, Дебра. Я была в его офисе. Я объехала город в поисках его машины. Я звонила его партнеру, его секретарше, в полицию, но там ничего не будут предпринимать, пока не пройдут сутки, а не прошло еще и полсуток. Что ты от меня хочешь? Чтобы я ходила по улицам под дождем и звала его?

– Твой сарказм совершенно неуместен, – блеснули в темноте глаза Дебры.

Лаура, вздохнув, подошла к дочери и взяла ее за руку:

– При чем тут сарказм? Я очень беспокоюсь, а твои критические замечания мне ничем не помогают.

– Я не критикую тебя.

– Критиковала.

Дебра всегда говорила то, что думала. Когда твои поступки не одобряет ребенок, в этом нет ничего страшного. И совсем другое дело – услышать неодобрение из уст особы одного с тобой роста, которая регулярно заимствует у тебя одежду, косметику, духи, водит машину, заявляет, что ей известно, как целоваться по-французски, и с физиологической точки зрения вполне может иметь собственного ребенка.

– Ты считаешь, что я должна предпринять нечто большее, – возразила Лаура, – но неужели ты не видишь, что у меня просто нет сил? К тому же я не знаю, действительно ли случилось что-нибудь. Возможно, отсутствие твоего отца имеет вполне веские причины. Я не хочу безосновательно раздувать панику.

– Двенадцать часов не достаточное для тебя основание? – выкрикнула Дебра и повернулась, чтобы уйти, но Лаура удержала ее.