Разумеется, он начал очень тихо. Очень медленно. Это было решающее, просто жизненно необходимое условие. Постепенное нарастание, дальше, дальше – к заключительному крещендо.

Он уже знал – мастер своего дела всегда знает подобные вещи, – что они близки к заключительному аккорду.

– Включить музыку, – приказал он и постоял какое-то время с закрытыми глазами, впитывая в себя звуки увертюры к «Чио-Чио-сан» Пуччини.

Он прекрасно понимал, почему героиня оперы выбрала смерть во имя любви. Разве не этот выбор, сделанный много лет назад, предопределил его собственную судьбу?

Он накинул защитный халат на свой белый, сшитый на заказ костюм.

Повернулся и посмотрел на нее.

Какая очаровательная, подумал он. Как всегда, он вспомнил ее предшественницу. Провозвестницу. Вероятно, ее можно было назвать матерью. Прародительницей Евой.

Эта чудесная белая кожа, усеянная ожогами и кровоподтеками, узкими вырезанными полосками кожи и правильно нанесенными точечными уколами. Во всем этом можно было проследить его сдержанность, терпение, добросовестность в работе.

Лицо оставалось нетронутым – пока. Он всегда оставлял лицо под конец. Ее глаза смотрели прямо на него. Широко раскрытые, но – он должен был признать – немного затуманенные. Она уже испытала почти все, что способна была испытать. Что ж, он все правильно рассчитал. Прекрасно! Он же готовился. Он предвкушал.

Он уже приготовил следующую.

Он рассеянно оглянулся на вторую женщину, мирно спящую в другом конце комнаты под воздействием введенного им наркотика. «Возможно, завтра, – подумал он. – Завтра мы начнем».

Ну а пока…

Он подошел к своей партнерше.

Он никогда не затыкал им рты. Он считал, что они имеют право кричать, умолять, рыдать, даже проклинать его. Свободно выражать любые эмоции.

– Прошу вас, – сказала она.

Только и всего. «Прошу вас».