– Не совсем. До Сонандана ты добиралась с нормальной скоростью, а вот до ал-Ахкафа...
– Я так и думала, что потратила на этот путь слишком мало времени.
Толстяк самодовольно улыбнулся, потом внезапно покраснел.
– Если скажу правду, ты не обидишься?
– Постараюсь, – честно ответила Каэ.
– Не собирался я тебе помогать вначале. Просто засмотрелся, вот и торчал все время рядом...
– И время для меня практически остановилось?
– Ну, почти. Но зато потом я помогал тебе уже сознательно.
Парк огласился звонким смехом Интагейя Сангасойи.
– Ты что это? – обиженно спросил ее собеседник.
– Если бы, если бы все боги были такими же сознательными, как и ты... – Она остановилась. – Слушай, а как мне тебя называть? Не могу же я обращаться к тебе, как все. Глупо как-то говорить: «Доброе утро, Время», «Как ты сегодня спал, Время?»...
– А вот и твой цепной дракон! – Толстяк неожиданно ткнул пальцем в сторону аллеи – той самой, где стоял фонтан с дельфином, летящим на косо положенном куске зеленого стекла, стилизованного под морскую волну.
– Это еще кто? – удивилась она.
Но ответа не потребовалось.
Когда не на шутку встревоженный Нингишзида в сопровождении четырех дюжих жрецов наконец отыскал Каэтану и ее посетителя в самом дальнем уголке парка, он облегченно перевел дух. Но ненадолго. Вообще-то надо было бы высказать Каэтане все, что он думал по поводу ее беспечности и неосмотрительности, – но не ругаться же с Великой Богиней в присутствии подчиненных и посторонних. Молодым священнослужителям он, конечно, вообще ничего не объяснял, да и что он мог бы им объяснить, если и сам толком ничего не знал, – они стояли и благоговели при виде своего божества. А Нингишзида никак не мог придумать достаточно благовидный предлог, чтобы заставить надоевшего «паломника» убраться восвояси: ну не нравился он верховному жрецу – и все тут. Наконец Нингишзида набрал полную грудь воздуха, чтобы произнести первую фразу, естественно о делах государственной важности, как...