— И молодой — это…

— Ему всего сорок три, солнышко.

Энни было двадцать восемь.

— О. — Она потерла лоб. — Дело в том, что…

— Никаких возражений. Мы с отцом хотим, чтобы ты хорошо устроилась. Нас же не будет рядом вечно, чтобы заботиться о тебе.

— Я могу сама о себе позаботиться. — Энни почувствовала, как ее кулаки сжались, и заставила себя расслабиться. Злиться не было никакого проку: этот разговор повторялся, сколько она себя помнила. — Я уже не ребенок.

— Ты же не можешь провести остаток жизни в одиночестве. — Несмотря на строгий тон, в голосе матери слышалось отчаяние. Кимберли в самом деле переживала из-за того, что дочь одинока. Ей никогда не приходило в голову поинтересоваться, не выбрала ли Энни такую жизнь сознательно. — Профессор Марксон — замечательный человек. Лучше него тебе никого не сыскать.

Энни ощутила укол застарелой обиды. Фактически мать хотела этим сказать, что других кандидатов на роль мужа у Энни все равно не имелось. Для Кимберли она оставалась хрупкой покалеченной девочкой, а таких большинство мужчин обходят стороной.

— А Каро приедет?

— Конечно же нет. — В голосе матери прорезалось раздражение. — Мы же хотим, чтобы профессор ухаживал именно за тобой. Как бы я ни любила твою кузину, но она всегда перетягивает внимание на себя, даже теперь, когда вышла замуж.

В висках Энни застучало сильнее — на подобных унизительных смотринах только присутствие Каро и позволяло сохранять здравый смысл.

— Понятно.

— Жду тебя к семи.

— Я могу немного опоздать.

— Работа?

— Нет. — И как же объяснить матери? — У меня… эээ… экскурсия по Йосемити. — Хотя дом Энни находился совсем близко от национального парка, родители-то жили под Сан-Франциско, а значит, на дорогу к ним уйдет не меньше часа, и то придется гнать.

— Энни, в самом деле! Ты же прекрасно знала, что мы планируем ужин!