– Я уложу оставшиеся вещи, – проговорила няня, доставая из шкафа пальто, а из туалетного столика какие-то мелочи. – Однако вы мне так и не сказали, мисс Карина, куда вы направляетесь.

– Мортонин-де-Марш.

– По-моему, это где-то в Глостершире. Это далеко и добираться туда долго. Сейчас становится прохладно, сентябрь на дворе. Хорошо бы вам надеть меховую накидку вашей матушки. Я упаковала ее, но достать – минутное дело.

Карина ничего не ответила. Она подошла к окну и посмотрела на улицу. Из окна был виден стоявший у парадной двери кэб. Лошадь что-то жевала из торбы, извозчик, очевидно, пошел наверх с Робертом.

Это был конец – конец всему, что она знала, всему, что имело для нее значение в этой жизни.

В коридоре послышались шаги, и вот уже в комнате зазвучали отрывистые команды Роберта:

– Осторожней там! Не забудь приподнять сундук, когда мы потащим его по лестнице.

Карина не повернулась, она знала, что все равно ничего не увидит сквозь застилавшие глаза слезы. Как же много значил для нее этот дом! Перед глазами Карины предстал образ матери: вот она идет по комнате, протягивает руки, а вот гроб с ее телом медленно сносят вниз по лестнице.

Голос няни вернул Карину к действительности.

– Все в порядке, моя дорогая, вот ваши меха. Накинете на плечи в поезде. В этих поездах всегда ужасные сквозняки, уж поверьте мне.

Наконец Карина нашла в себе силы повернуться. Няня увидела ее слезы и поспешила утешить.

– Ну, ну, дитя мое, не плачьте! Все будет хорошо. Вы пережили тяжелые времена, а теперь все будет хорошо. Господь не оставит вас своей милостью, я знаю.

На мгновение Карина прижалась щекой к морщинистой щеке няни. Она снова почувствовала утешение от той любви и преданности, которые исходили от няни и сопровождали ее, Карину, всю жизнь, весь двадцать один год.

– Я должна идти, – тихо всхлипнув, произнесла девушка. – Ребенок… ребенок, которого я опекаю, ждет меня внизу.