– Красивый жеребец, – сказал Гилберт Уилсон.

– А девчонка и еще красивее, – с усмешкой заметил Хэмиш Маккуин. – И мы гордимся тобой, хозяин, за то, что ты так быстро прибрал ее к рукам.

– Я ее к рукам не прибирал, – возразил Хепберн. Не в том смысле, который они в это вкладывали. – Я беру ее туда, где смогу за ней присматривать. – И заодно использовать.

– Ась? – Генри Маккалох приложил руку к уху и повернулся к Томасу.

– Он сказал, что берет ее туда, где сможет за ней присматривать! – крикнул ему в ухо Томас.

– А, присматривать. Понятно. – Генри ткнул Хэмиша локтем в ребра. – Хорошенько смотри за ней, милорд. Отличную пташку ты себе поймал, скажу я тебе.

– Я не собираюсь… – начал было Роберт, но замялся.

– Раздвигать ей ноги? – услужливо предложил свою версию Беннет Мактавиш.

От стариковского гогота конь занервничал, и Роберт повел ею через площадь, но затем вернулся к пивной. Роберт и сам не знал, зачем повернул к старикам. Может быть, потому, что у них в отличие от прочих жителей городка не было ни капли притворства. Возраст, нищета и одиночество сорвали с них все маски. Они говорили то, что думали. После стольких лет жизни во лжи общаться с подобными людьми было довольно занятно.

Когда Роберт подошел достаточно близко, из пивной вышла Юджина Грей, вытирая руки о фартук.

– Не обращайте на них внимания, милорд. Они сидят тут целыми днями и болтают, как старые сплетницы. Только место занимают и ничего не покупают, разве что одну кружку эля на всех.

И все потому, что идти им некуда, разве что домой, к родственникам, у которых и без них забот полон рот, а в кошельках пусто, так что глотку промочить не на что. Старики выглядели пристыженными, опустив головы, они шаркали ногами, теребя трости. Состарившиеся фермеры, состарившиеся моряки, состарившиеся купцы – когда наконец они умрут, всем станет легче. Всем, кроме Роберта, который мог бы приходить сюда, чтобы послушать, как старики судачат о том, что происходит в городе, о старых временах. Пусть себе говорят, а он помолчит и послушает. Его никто не заставлял тут говорить о себе, не ждал, что он станет притворяться здоровым и цельным. От них он мог не прятать черные глубины своей души.