Только дверь в его комнату теперь всегда оставалась закрытой.
Иван Гаврилович, на счету которого было немало схваток с перепившими хулиганами и квартирными ворами, к своему удивлению, стал ужасно робеть перед этим худеньким пареньком. И, чувствуя вину за вторжение на чужую территорию, не препятствовал жене оделять сына двойной порцией ласки и подарков, которые Галина Семеновна преподносила уже не с горделивым, а с заискивающим выражением на очень помолодевшем лице. Это новое для себя выражение Валентик не только отметил, он захотел, чтобы оно укрепилось у матери надолго — очень, очень надолго. «Чтоб неповадно было», — думал он мстительно, не отдавая, впрочем, себе отчета в том, что же именно должно быть для Галины Семеновны неповадно.
Но в целом все устроилось даже намного лучше, чем ожидал Валентик. Отчим терялся в его присутствии. Мать ходила виноватая и осыпала Валентика подношениями. Никаких ущемлений своих прав и покушений на свободу Валентик не чувствовал, Пока…
Это был день его рождения — семнадцатое июля. Валентик стал совершеннолетним. Розовая от счастья Галина Семеновна, в новом, только вчера сшитом лиловом платье из искусственного шелка с завышенной талией и длинной очень широкой юбкой, вместе с раскрасневшимся от выпитого за здоровье пасынка Иваном Гавриловичем вышли на балкон и с таинственными лицами «поманили туда Валентика. Сгорая от любопытства, юноша толкнул стеклянную дверь, встав рядом с ними.
— Вона… Тама, у подъезда… к лавочке прислоненный… Видал, сынок? — со сдержанной гордостью сказал отчим. На слове «сынок» у немолодого мужчины снова сел голос — Иван Гаврилович в первый раз решился обратиться к пасынку так интимно.
Валентик этого не просек — вытянув шею, он вглядывался вниз, во двор, пытаясь разглядеть то, на что указывал ему тяжело и влажно дышащий в затылок Иван Гаврилович.
— Ну Валечка? Видишь? Красный-то, красный! У самого подъезда стоит! — почти пропела мать, прижимаясь к его плечу холодным шелком нового платья.