— До дому? Вот уж нет. Домой мне теперь нельзя. Никогда!

— Почему?

— Потому что меня предали.

— Кто? — испугалась Лера, и ее тусклое худое лицо побледнело еще больше.

— Все! И не говори мне больше об этом.

Ну… Ладно, — согласилась Лера после того, как три или четыре раза повторила процедуру раскручивания сумки. — А что ты будешь теперь делать?

— Что я буду делать? — усмехнулся Валентик наивности вопроса и тому трагичному тону, которым его задали. И ответил так же театрально:

— Топиться сейчас пойду. Вот «Харлей» только на стоянку откачу…

Но Лера предложенного шутовского тона не приняла. Или не захотела понять: уронив свою большую сумку с продуктами (шлепнувшись об асфальт, сумка всхлипнула и забулькала чем-то бьющимся и льющимся); она вцепилась птичьими руками в руль «Харлея» и затараторила умоляюще:

— Нет! Нет! Нет! Валентик, не ходи никуда, не ходи! Хочешь… Хочешь, пойдем ко мне? Ты поживи у меня, поживи пока, мы потом обязательно что-нибудь придумаем, обязательно, вот увидишь!

И, поймав на себе оценивающий Валентиков взгляд (поразительно некрасива была эта девушка: сутулая, тощая, с плоской грудью, с нескладными руками и ногами, в белом нейлоновом платье, которое сейчас, пронзенное солнцем насквозь, предательски высвечивало все недостатки ее фигуры), добавила, пряча глаза и заливаясь каким-то желтым румянцем:

— Я сейчас, Валентик, живу одна, совсем, совсем одна… Ты поживи у меня сколько хочешь…

Квартира у нее была в соседнем доме — роскошное трехкомнатное жилище с лепниной на потолке и французскими окнами в полстены. Натертый паркет отсвечивал в солнечных лучах бриллиантовыми вспышками.