– Клетку? Чарльз невозмутимо кивнул.

– Первое время его держали в клетке. Это была вынужденная мера: он буйствовал, никто не знал, на что он способен. Но с тех пор он утихомирился. По правде говоря, – нахмурившись, добавил Чарльз, – в последнее время он стал скорее вялым, и это ставит под угрозу весь наш проект. Когда объект совершенно пассивен, получение научных данных от него затруднительно. Но факт остается фактом: в настоящий момент вся его активность сводится разве что к попыткам совершить побег. – Он указал пальцем. – Три дня назад он пытался вылезти вон из того окна.

Сидни заметила деревянную доску, пересекавшую наискось небольшое окно: она придавала нарядному и чистенькому домику нежилой вид. Ей стало не по себе.

– Сколько ему лет? – спросила она, поежившись.

– Поскольку разговаривать он не умеет, мы не можем быть твердо уверены. Нам кажется, ему уже за двадцать.

– Он не умеет разговаривать? Совсем-совсем не говорит? Несмотря на то, что вы держите его в… в заточении уже три месяца?

Как это ужасно, подумала Сидни, рассуждать о живом человеке, словно он какое-то животное из зоопарка.

Чарльз назидательно поднял вверх указательный палец.

– Три месяца его держал у себя факультет антропологии, – поправил он. – Я… то есть мы с твоим отцом… мы заполучили его в свое распоряжение всего неделю назад.

– Зато теперь он будет в вашем распоряжении все лето. Для проведения экспериментов. Как ты думаешь, вы сумеете научить его разговаривать?

– Возможно. Хотя, разумеется, наша главная цель состоит не в этом.

– Ну да, конечно. Ваша основная цель состоит в том, чтобы установить, каков человек по своей природе: добр или злобен.

Чарльз поморщился: он не любил простоты и предпочитал изъясняться на своем профессиональном языке.

– Мы с твоим отцом изучаем вопросы биологической этики. Человек в коттедже является существом, максимально приближенным к дикой нецивилизованной природе, оставаясь при этом объектом, представляющим научный интерес. Он уникален: подобной находки наука не знала на протяжении целого столетия.