Даже сейчас, спустя неделю, Оливия поморщилась, вспоминая эту сцену: трясущийся бледный Мел, кое-как прикрывающийся скомканной простыней и глядящий на нее с откровенным ужасом псины, которую везут на живодерню, осколки по всей комнате, перевернутая мебель… Оливия медленно шагнула назад. Потом еще шаг, еще, и, наконец, бросилась вон из квартиры, ощущая только гадливость, словно вляпалась в яму с дерьмом — как сама позже идентифицировала свои чувства. Но кроме этой гадливости она испытывала стыд за устроенную сцену. Стыд за несдержанность и проявление бешеного темперамента, совсем не подобающих настоящей леди.
Однако и это было еще не все. Главные испытания ждали ее впереди. Они начались с того момента, когда, вернувшись домой и застав все семейство в приятных хлопотах по поводу предстоящего торжества, Оливия заявила, что свадьба отменяется. Ее мать едва не впала в истерику; тетушка Анжелина потребовала нюхательной соли; мисс Адамc, пришедшая внести некоторые уточнения по организационным вопросам, весьма успешно делала вид, что упала в глубокий обморок; а сводный братец Оливии Эштон, некстати присоединившийся к компании, весьма настойчиво — впрочем, совершенно безуспешно — пытался перекричать возникший гвалт и выведать причины, побудившие Оливию сделать это нелепое заявление.
Гостиная стала напоминать миниатюрную птицеферму: заявление Оливии стало началом маленького домашнего ада. Но Оливия не собиралась сдаваться. Благодарение богу, отчим Оливии сумел сохранить хладнокровие. Он прекратил всеобщую истерику, восстановил тишину и под занавес сделал строгое предупреждение: частная жизнь Оливии — это ее личное дело, и она вправе принимать такие решения и совершать такие поступки, которые считает нужными, и он, Джэсон, не позволит давить на свою приемную дочь!