Я нажала звонок у двери и, ожидая ответа, подняла лицо и подставила его под мягкие теплые лучи неяркого осеннего солнца, подернутого легкой дымкой, чувствуя, как его тепло разливается во мне. Горе, постигшее меня, надолго оставило меня без тепла. Вид дворецкого, открывшего дверь, заставил меня снова ощутить холод. Гордо поднятый нос, неподвижная шея… Взгляда, брошенного на мое траурное одеяние не модного покроя, было ему вполне достаточно, чтобы заключить, что я не стою его внимания. Он провел меня в маленькую элегантную гостиную и ушел доложить о моем приходе.

Мне всегда было приятно, когда я имела возможность заглянуть в дома людей зажиточных. Из-за воспоминаний моей матери и моих собственных о нашем доме это никогда не приводило меня в замешательство и не вызывало чувства зависти. Если бы мой отец был жив, я бы выросла в нашем большом, несколько беспорядочно выстроенном доме в Нью-Джерси, где мой отец был профессором истории.

Я спокойно осмотрелась вокруг: люстра с подвесками, золоченая французская мебель, прекрасная живопись. И, конечно, мне все это было небезынтересно. Мне нравились подобные проявления хорошего вкуса и элегантности, и ничто в этой маленькой, ярко освещенной комнате не предвещало той унылой душной атмосферы, которая царила в остальной части дома. Над каминной полкой из итальянского мрамора висело большое овальное зеркало в золоченой раме, и я подавила в себе невольное чисто женское желание встать со стула и посмотреться в него. В конце концов, мне не хотелось, чтобы меня поймали на том, что я кривляюсь перед зеркалом, и я достаточно хорошо знала, как выгляжу.

Траур не шел мне. Слишком смуглая кожа, слишком черные волосы.