— Леди, вы неуправляемы. Вы ничего не слушаете. Успокойтесь же. И, потом, не могли бы мы войти в дом? Или вам нравится вот так стоять под дождем и без умолку трещать, как глупая сорока?

Линда взглянула на свои босые ноги. Она стояла почти по щиколотку в луже, а ветер продолжал гнать воду на крыльцо. Ее охватило смущение, когда она увидела, что ее мокрая насквозь белая рубашка так сильно прилипла к груди, что сквозь нее были ясно видны соски.

Он проследил за ее взглядом и улыбнулся. У него был красивый рот, но улыбка такая же развязная, как и тогда в гавани. Она ненавидела ее.

— Кажется, мы собираемся прийти к какому-то соглашению, — сказал он, не отрывая взгляда от ее груди.

Женщина в тревоге скрестила руки на груди. Уж не пытается ли этот подонок сделать ей грязное предложение?

— Если вы посмеете хотя бы намекнуть на непристойности, — предупредила она, гневно прищурив глаза, — я… я разобью вам голову вон этим горшком.

Он взглянул на горшок с петуньей, стоящий возле двери, затем его презрительный и одновременно странно голодный взгляд вернулся к ней. Мрачные линии залегли вокруг его рта.

— Вы… вы абсолютно неуправляемы, — повторил он своим скрежещущим голосом.

— А вы слишком много себе позволяете. Хоть вы и нашли меня, вам меня не испугать, поэтому вам лучше уйти и никогда больше не переступать моего порога.

— Как театрально, — сказал он с усмешкой, смахивая дождевые капли со своей резко очерченной скулы. — «Никогда не переступать моего порога».

— Я говорю серьезно. Вы не получите здесь никаких денег. И, вообще, ничего не получите — лучше уходите.

— А вот здесь вы не совсем точны. Это не ваш порог. Это мой порог. Или почти мой.

Линда была слишком возбуждена, чтобы обратить внимание на его слова.