— С этим у вас не будет затруднений, — цинично заметил маркиз.

— Вы не понимаете! — возразила Ола Милфорд. — Моя мачеха стала женой папы три года тому назад, когда он был так убит горем после кончины мамы, и она мне… завидует.

Она с трудом вымолвила последнее слово, будто испытывала неловкость, открывая истину. Затем продолжила:

— Она все время говорит, что желала бы избавиться от меня… Но сама не дает мне никуда пойти… а если в дом приходит какой-нибудь джентльмен, она не позволяет мне говорить с ним… По-моему, она просто хочет сама снова выйти замуж.

— Но должны же быть у вас другие родственники, с которыми вы могли бы жить? — предположил маркиз.

— Да, — ответила Ола, — я даже говорила ей об этом, но мачеха отказалась обсуждать мой переезд, поскольку боится, что я заберу с собой мои деньги.

Она вновь глубоко вздохнула.

— Мои деньги — причина всех бед и с моей мачехой, и с моим… кузеном… он сейчас наверху.

Она взглянула вверх, и маркиз заметил легкую дрожь, пробежавшую по ее телу.

— С вашим кузеном? — спросил он. — А он здесь при чем?

— Я была в отчаянии… в абсолютном отчаянии от того, как моя мачеха… обращалась со мной. Вы не можете представить себе, что это такое — жить в атмосфере постоянной ненависти и придирок.

— Можно представить, — ответил маркиз. — Продолжайте!

— Я решила, что у меня только один выход: вернуться в монастырь близ Парижа, где я училась, и стать монахиней или же — как часто твердит моя мачеха — стать кокоткой!

Маркиз испуганно вздрогнул.

— Кем-кем? — спросил он. — Вы знаете, что это означает?

— Я не знаю… точно, что она имела в виду, — призналась Ола, — но она говорила это тысячу раз: «С такими волосами, как у тебя, тебе надо быть кокоткой, и это все, на что ты пригодна!»