Когда киллер ничего не ответил, не бросился, как это делали другие, уверять Рафаэля, что работать на него почитает за честь, Рафаэль нетерпеливо забарабанил пальцами по бедру — была у него такая нервная привычка, проявлявшаяся, когда он ощущал дискомфорт. Этот жест говорил о многом, по крайней мере Дреа, которая хорошо изучила его малейшее настроение, каждую его привычку. Он не боялся, но тоже оставался начеку. Иными словами, и тот и другой были предусмотрительными людьми.

— Хочу выдать вам премию, — объявил Рафаэль. — Сто тысяч сверху. Что скажете?

Дреа продолжала сидеть потупившись, хотя быстро сообразила, что означает предложение Салинаса. Она обычно всеми силами старалась не выказывать своего интереса к делам Рафаэля, и когда он, случалось, вроде бы невзначай задавал ей какие-нибудь наводящие вопросы, делала вид, будто не понимает, к чему он клонит. В результате Рафаэль в ее присутствии, вот как, например, сейчас, не боялся сказать лишнего, как это было бы с другими. Он считал, что Дреа абсолютно безразлична ко всему, что не касается ее напрямую, и, уж конечно, ей все равно, кого он заказал киллеру. В некотором смысле он был прав, однако все же не совсем. Ему казалось, она только и думает, что о тряпках, прическах да о том, как бы выглядеть посексапильнее и погламурнее, чтобы ему, Рафаэлю, с ней было не стыдно показаться на людях.

Последнее Дреа, безусловно, заботило, поскольку, чем лучше выглядела она, тем выше был авторитет Рафаэля. Тогда в нем просыпалась широкая натура, и он становился необычайно щедр. Остановив взгляд на платиновом браслете с бриллиантом, обвивавшем ее правую щиколотку, Дреа с удовольствием смотрела, как ослепительно блестит алмазная висюлька, как ярко светится на ее загорелой коже платина. Браслет был одним из тех подарков Рафаэля, которые он делал во время приливов хорошего настроения.