Она все оставила позади: семью, наследство, невинную юность, и даже будущее, — она повернулась спиной ко всему, что было прежде. Но она не могла так же расстаться со своей памятью: какой счастливой она была в те годы, когда Эмми, ее служанка, вот этим самым гребнем осторожно расчесывала ее роскошные волосы.

— Никогда не давайте остричь их, мисси Кэт, — неустанно напоминала ей Эмми. — Это будет грех. Самый настоящий.

Грех.

Кэт все-таки взглянула на себя в зеркало.

— Бедная, верная Эмми, ты бросила меня, даже и не подумав защитить, прийти ко мне и утешить, расчесав этим гребнем. — Она поморщилась, так как зубья гребенки наткнулись на туго спутанный узелок. — Я никогда не стригла волосы, Эмми. И все же, Бог ты мой, какая я грешница. Помилуй меня, Господи милосердный, ибо я ужасно согрешила. Я правду говорю, на мне лежит тягчайший из мыслимых грехов, и отныне я проклята навеки.

Она взяла прядь волос, приладила над верхней губой подобие усов и громко расхохоталась.

Но уже через мгновение она помрачнела.

— О Господи, я и вправду должна теперь каяться сильнее, чем прежде.

Положив гребень на обшарпанный столик, Кэт поднялась, и волосы цвета воронова крыла упали густой волной, прикрыв ее наготу. Она вымылась этим вечером, оттерев свое тело от макушки до пяток в чудесной теплой воде, которую в три приема натаскала из кухни.

Ее страсть к чистоте и привычка мыться представляли серьезные трудности, поскольку у нее теперь не было ванны — вроде той, что стояла за ширмой в спальне у Мелани Тремэйн, похожей на ее собственную, стоявшую в углу ее спальни в их доме в Ветлах. Она была так красива, расписанная цветами и птицами. Кэт сожалела лишь о двух вещах из прошлого: заботах Эмми о ее волосах и ванне. Кто, интересно, пользуется ею теперь? Сохранилась ли вообще ее спальня, заботливо убранная и ухоженная в ожидании ее возвращения, или же в этой комнате давно уничтожены все следы ее пребывания, а ванна давно служит корытом для свиней на ближайшей ферме?