Профессор улыбнулся вымученной, усталой улыбкой.

— Займи их, дорогая. Мне нужно поговорить с Келси. Это займет всего несколько минут.

Кендис украдкой бросила на приемную дочь взгляд исподлобья. В этом взгляде Келси заметила смешанное выражение неодобрения и покорности.

— Хорошо, только, пожалуйста, недолго. Ужин подадут ровно в семь. Положить для тебя прибор, Кел?

— Нет, Кендис, спасибо. Я не останусь ужинать.

— Ну хорошо, только не задерживай отца слишком долго. — Она вышла, плотно прикрыв за собой дверь.

Келси вздохнула и снова выпрямилась.

— Она знает?

— Да. Мне пришлось сказать ей еще до того, как мы поженились.

— Пришлось сказать ей… — повторила Келси. — Ей, а не мне.

— Поверь, это решение далось мне нелегко. И никто на моем месте не смог бы сделать это без колебаний. Наоми, твоя бабушка и я — мы трое считали, что действуем в твоих интересах. Тебе было всего три года, и ты едва-едва перешагнула порог младенчества.

— Но я вот уже несколько лет как взрослая, па. Я побывала замужем и даже успела развестись.

— Но ты пока еще не знаешь, как быстро порой летит время. — Он сел, не выпуская из рук стакан с виски. За прошедшие двадцать с лишним лет Филипп Байден успел убедить себя, что момент, подобный этому, никогда не наступит, и от этого его разочарование было вдвое горше. До сегодняшнего вечера его жизнь текла размеренно и спокойно, и он не мог даже подумать, что когда-то она снова совершит крутой, как на американских горках, вираж. Впрочем, Наоми ни в грош не ставила спокойствие — безразлично, свое или чужое.

И Келси тоже. Для нее настал момент истины, и она заставила всех говорить правду, какой бы горькой она ни была.

— Я уже рассказывал тебе, что твоя мать была одной из моих студенток. Мне она казалась очень красивой, совсем юной и трепетной. Я так и не понял, почему ее потянуло ко мне; единственное, что я могу сказать, это то, что все произошло очень быстро.