Наоми уже начала встречаться с другими мужчинами, и один из них, по слухам, был связан с организованной преступностью. Такая женщина, как она, всегда притягивает к себе мужчин, да Наоми и не особенно старалась сдерживаться. Как будто нарочно, как будто бросая вызов мне и всему миру, она флиртовала направо и налево, устраивала бесконечные вечеринки, занималась своими скачками, словно хотела показать, что живет так, как ей больше нравится, и не видит в этом ничего страшного.

— Словом, ты выиграл дело, — хмуро кивнула Келси. — Ты выиграл процесс об опеке, получил меня в свое полное распоряжение и решил соврать мне, будто моя мать умерла.

Она снова повернулась в сторону — к окну, которое стало совершенно темным. В стекле отражался ее собственный неясный, призрачный образ.

— Но не вы же одни разводились в семидесятые годы. Были и другие случаи, другие дети, которые оказывались в таком же положении. Опека предусматривает посещения. У меня было право видеться с ней.

— Она не хотела, чтобы ты с ней виделась. Как и я.

— Но почему? Потому что она сбежала с кем-то из своих любовников?

— Нет, не поэтому. — Филипп отставил стакан в сторону, с осторожностью опустив его на серебряный поднос. — Потому что она застрелила одного из них. Потому что она десять лет просидела в тюрьме за убийство.

Келси медленно повернула голову. Медленно, потому что воздух в комнате внезапно показался ей тяжелым и плотным, как вода.

— За убийство? Ты хочешь сказать, что моя мать — убийца?

— Я надеялся, что мне не придется рассказывать, тебе об этом. Никогда…

Филипп тяжело поднялся из-за стола. Он был почти уверен, что в абсолютной тишине кабинета Келси услышала, как хрустнули его суставы.