Женский голос в трубке замер и через несколько секунд сообщил, что она-то – «не его мама и терпеть его эгоизм не намерена»…

Леонид отстранил трубку подальше от уха. Рассказ о его эгоизме обыкновенно занимал не менее сорока минут подробного повествования, но не в его правилах было обрывать собеседника. Это было бы невежливо… К тому же именно он явился причиной досады этой словообильной женщины. Приходилось терпеть и, уныло уставившись в потемневшее окно, слушать далекий возмущающийся голос.

«А погоды стоят мерзопакостные…» – констатировал он неоспоримый факт, вслушиваясь в крупчатый шорох бьющегося о стекло сухого, колючего снега, которого горстями швырял в окно порывистый ветер. В этот момент ко всем этим звукам прибавился еще один – кто-то позвонил в дверь.

«Интересно, кого это в такую погоду принесло?!» – удивился Леонид.

– Лёня, Лёня! – раздался из прихожей голос его матери, Серафимы Ильиничны. – К тебе пришли!

– Кто там, мама? – прикрыв телефонную трубку рукой, спросил он.

Не получив ответа и почувствовав возникшее напряжение, Леонид озабоченно повернулся к двери.

Со странным выражением лица в дверном проеме появилась Серафима Ильинична и, привалившись плечом к косяку, ошеломленно посмотрела на сына.

– Мама, что случилось? – встревоженно спросил он. – Кто там пришел?

– До тэбе прийшов мий внук, – дрогнувшим голосом ответила Серафима Ильинична, в минуты волнения всегда переходившая на родной украинский язык.

– Кто-о? – оторопело спросил Леонид и, забыв о всякой вежливости, положил надоевшую телефонную трубку на рычаг.

Протиснувшись мимо все еще застывшей в дверях матери, он выглянул в коридор.

У порога, в заметенной снегом одежде, стоял высокий подросток лет четырнадцати. На полу у его ног громоздился рюкзак, с которого стекали капельки быстро таявшего снега, образовывая на любимом мамином половичке темное неровное пятно.

Парнишка стащил с головы большую меховую шапку и, встряхнув черными волнистыми волосами, произнес сиплым простуженным голосом: