– Уже уходишь, Клареста? Так рано? – раздался за спиной низкий мужской голос совсем близко, почти над ухом.
Клер резко остановилась возле самой двери. Кларестой ее не называл никто, кроме матери. Голова закружилась. Сумочка и одна из босоножек с глухим стуком упали на ковер. Бретелька сползла с плеча, а взгляд остановился на белом полотенце, обернутом вокруг нижней части отлично накачанного брюшного пресса. С русых волос на загорелый живот скатилась капля, и Клер отважилась поднять глаза к четко очерченным мышцам груди. Анатомический рисунок проступал сквозь загорелую, покрытую кудрявыми мокрыми волосами кожу. Второе полотенце висело на шее. Ее взгляд поднялся выше: сильная шея, покрытый жесткой щетиной подбородок. Еще выше: ироничные, насмешливые, дразнящие губы. Клер перевела дух, набралась смелости и посмотрела в зеленые, опушенные густыми ресницами глаза. Эти глаза она знала с раннего детства.
Человек прислонился к двери ванной и преспокойно сложил руки на широкой груди.
– Доброе утро.
Голос звучал не так, как в тот последний раз, когда она его слышала. Теперь он был значительно ниже – голос не мальчика, но мужа. А вот улыбка совсем не изменилась, осталась такой же, как двадцать с лишним лет назад, когда, чуть насмешливо улыбаясь, он уговаривал ее играть в войну или в индейцев, в больницу или в короля горы. Каждая игра неизменно заканчивалась потерей, причем теряла, всегда Клер. Деньги. Достоинство. Одежду. Иногда и то, и другое, и третье сразу.