Пейдж могла легко развеять миф об охотнице за чужим состоянием. Но вот все остальное… Как разубедить их, что Джулия не стремится соблазнить их мужей? Это уже труднее.

«Вы когда-нибудь видели, как Джулия пытается обольстить вашего мужа?» – могла бы спросить Пейдж, потому что знала: единственным ответом на этот вопрос будет – «нет». Джулия не пыталась соблазнять или очаровывать кого-либо. Она хотела быть любимой только одним человеком – Джеффри. На вечерах, где о ней так зло сплетничали, Джулия не сводила с мужа своих лавандовых глаз, отправляя ему только им одним понятные послания. Она не ставила перед собой цель привлекать внимание мужчин, но именно так происходило помимо ее воли. Когда Джулия входила в комнату, все замирали как зачарованные. Она не была в этом виновата, все случалось как-то само собой.

Возможно, женщины Саутгемптона и согласятся с доводами Пейдж, но от этого их боль, обида и страх не уменьшатся. Глядя прямо в глаза Пейдж, они могут спросить у нее: «А как бы ты себя чувствовала, если бы твоя дочь Аманда предпочла ее общество твоему? Что бы ты ощутила, Пейдж, если бы твой Эдмунд захотел ее?»

Как бы она себя вела в такой ситуации? Что бы там Эдмунд ни почувствовал (а что-то, несомненно, было, когда он впервые увидел Джулию), ему быстро удалось справиться с собой и больше никогда не вспоминать о минутной слабости. И теперь при виде Джулии глаза Эдмунда наполняются теплом и восхищением, но не страстью.

Что, если бы Эдмунд все-таки не сумел победить в себе влечение к этой женщине? Что, если Аманда чувстовала бы себя счастливее в Бельведере, чем дома? Была бы Пейдж столь же спокойна? Или она сама превратилась бы в разъяренную тигрицу, готовую защитить свое логово?

Однако Пейдж была совершенно уверена, что Джулия не пыталась уводить чужих детей и соблазнять чужих мужей. И тем не менее существовала какая-то магия Джулии. Представление о ней как о женщине опасной опровергнуть почти невозможно. Доводы разума здесь были бессильны.