и «антисоветчиком») мать подробно излагала ей все детали своей мужественной борьбы за право быть в рядах передового отряда, сетуя при этом на бесконечные интриги конкурентов, наветы и даже анонимки, подлое проникновение в строгую многолетнюю очередь, за партийными билетами чьих-то ставленников и просто жалких подхалимов, отсутствие у некоторых, избранных на высокие партийные посты, товарищей должной принципиальности и прочая, прочая, прочая… что возмущало и ввергало в пучину яростных страстей ее правильную, жаждущую всеобщей справедливости и наступления светлой эры коммунизма, душу. Отец однажды проводил вечер дома, занятый починкой телевизора, и посему вынужден был краем уха слушать бурное словоизлияние жены, живописующей очередной виток номенклатурных интриг. Он вдруг оторвался от работы и неожиданно обратился к жене с вопросом:

– Хочешь анекдот?

– Ну, давай, – осторожно согласилась она, ожидая непременно какого-нибудь подвоха, – только помни: здесь присутствует ребенок.

– Ну, разумеется, это вполне приличный анекдот. Так вот, один мужик долгое время заходил в общественный туалет, расположенный в центре города. И каждый раз встречал там одну и ту же пожилую женщину-уборщицу. Они почти подружились и обязательно обменивались репликами о погоде, здоровье, членах семьи, как вдруг женщина куда-то исчезла. Прошло несколько лет, и, находясь, на отдаленной окраине, он снова захотел в туалет и забежал в какой-то грязноватый, плохонький… В уборщице, которая хмуро размазывала грязь на полу истлевшей тряпкой, он вдруг с удивлением узнал ту самую пожилую женщину. «Это вы? Какими судьбами здесь?» – удивился мужик. «Интриги», – коротко и скорбно отвечала ему старушка.

– И что дальше? – без тени улыбки поинтересовалась мать.

– Все. Можно смеяться.

– Нельзя. Глупейший анекдот. Не понимаю, к чему это ты его вспомнил. Впрочем, это твой стиль – всё всегда не ко времени и не по делу.

– Ага, – сказал отец и больше уже не промолвил ни слова.