— Черт побери, сержант, давайте без фокусов!

Он был сильным человеком. Впрочем, на войну больных и слабых не брали.

— Простите, я не хотел вас обидеть…

— Конечно, хотел, — огрызнулась она, отсчитав по тонометру пятьдесят на тридцать. Боже, да ведь он на пороге преисподней. — Эй, дайте скорее четвертую группу! — завопила она, накладывая жгут на руку. — Да скажите Шефферу, чтобы он немедленно шел сюда.

— Все… в порядке, лейтенант… — он начинал бредить. И его голос угасал вместе с жизнью.

Она стукнула его в подбородок, чтобы вернуть к действительности.

— Нет, не все в порядке, сержант! Вы останетесь со мной, слышите?

— Я… не могу… я…

— Вы у меня не умрете, мистер! Слышите? За смерть сержанта начисляют много штрафных очков, а у меня и так перебор.

Он улыбнулся. Ей-богу, он улыбнулся.

— Мне жаль подводить вас… но я очень… устал…

— Вы у меня не умрете!!

Ею вдруг овладело страстное желание вырвать этого парня из лап смерти. Она уже не думала о том, что четырнадцать часов на ногах, что конца смены не предвидится, что за окном беспрерывно льет дождь, а самолеты доставляют все новых и новых раненых, что за последние сутки через ее руки прошло несколько десятков кровоточащих тел, многие из которых навсегда скрылись за желтой перегородкой. Она не могла объяснить, чем именно встревожил ее этот больной. Но так получилось, и сестра не желала думать ни о чем, кроме его спасения.

— Вы меня слышите? — допытывалась она у него три дня спустя, когда он лежал в реанимации, терзаемый жестокой лихорадкой.

Каждый день в течение двух недель, когда сержант безвольно пытался ускользнуть в небытие, она била его по плечам и хлестала по щекам, спорила с ним и умоляла его, приговаривая:

— Вы не умрете, сержант, не умрете…

За эти две недели сержант не умер. А потом, когда следующая волна раненых затопила бараки из гофрированного железа и медсестра прикорнула у окна, не в силах устоять на ногах после двадцатичасового дежурства, его вывезли в Японию…