– Я знаю, что папе неприятно заходить к ним, – отозвалась Клеона. – Только он человек праведный и никогда даже не упомянет об этом. Но мама, по-моему, иногда придумывает отговорки, чтобы не посещать старушку Робинзон. Та уже двадцать пять лет не встает с кровати, и, как мне кажется, ей ни разу не сменили белье.

– Что бы там ни было, Робинзоны наградили Бантинг ветрянкой, – сказала Леони. – Она лежит в комнате с зашторенными окнами, с перчатками на руках, чтобы не расчесать лицо, и стонет. Вообрази: в ее-то возрасте беспокоиться о внешности!

– Бедная мисс Бантинг! – сочувственно произнесла Клеона. – Красотой она никогда не отличалась, но кожа у нее на лице всегда была чистой и гладкой.

– Скажу откровенно: в общем-то я обрадовалась, когда доктор сказал, чем она больна, – призналась Леони – И словно в наказание за мою бессердечность полчаса спустя прибыло вот это письмо.

Она вытащила письмо, спрятанное на груди.

– Оно ведь не от Патрика? – с беспокойством спросила Клеона. Про себя она подумала: если этот красивый и довольно-таки легкомысленный ирландец, покоривший сердце подруги, теперь бросит ее, она сама, как и сэр Эдвард, готова его пристрелить.

– Конечно нет! Патрик уехал сегодня в Йорк нанимать лошадей и карету. Нет, это от моей бабушки.

– От бабушки? – удивилась Клеона. – А почему оно тебя расстроило? Ты же ее не знаешь. Только недавно у нас с тобой зашел разговор о том, что мы обе никогда не видели своих бабушек и дедушек.

– Это верно, но послушай, что она пишет.

Леони разгладила измятый листок, видимо скомканный в минуту досады, и начала читать вслух:

– 48, Беркли-сквер Лондон