«3 мая 1802 г.

Дорогая внучка, после того, как заключили мир с этим проклятым французом, Наполеоном Бонапартом, в Лондоне наступила пора балов и развлечений. Насколько я понимаю, тебе исполнилось восемнадцать и, стало быть, самое время начинать выезжать в свет и появиться в Beau Monde.

Остаюсь, дитя, твоей любящей бабушкой.

Магнолия, вдовствующая герцогиня Линкская.»

Клеона, не выдержав, рассмеялась.

– Очень решительное письмо, – заметила она. – Подожди, здесь в конце есть еще приписка, – сказала Леони. – Ты только послушай!

«Карета выезжает в полдень. У тебя она должна быть в четверг. Будь добра, не заставляй лошадей ждать, соберись до их прибытия. Твои платья, какими бы они ни были, для Лондона не подойдут, окажутся старомодными. Все, что тебе понадобится, мы купим на Бонд-стрит.»

– Похоже, твоя бабушка подумала обо всем! – воскликнула Клеона.

– Обо всем, но не обо мне! – с горечью сказала Леони. – Ты не понимаешь. Я почти наверняка знаю, для чего она посылает за мной. Как раз на днях папа говорил мне о ней. Он рассказывал, как все перед ней трепещут, как ее боятся. Он сказал: «Она давно пытается женить внука своего мужа, этого беспутного пьяницу! Я слыхал, что она пыталась обратить его внимание на самых хорошеньких девушек в Лондоне, но он на них и смотреть не захотел. Если он не закусит удила, то скоро спустит все состояние, а вдовствующей герцогине вовсе не хочется узреть такое».

– Не понимаю, – заговорила Клеона. – Почему нынешний герцог не доводится ей внуком?

– Потому что, овдовев, бабушка вышла замуж второй раз. Она была красавицей, и чего только о ней не рассказывали. В юности ее считали ветреной и легкомысленной. Отец выдал ее замуж за солидного пожилого джентльмена, чтобы усмирить ее нрав, но тот не долго прожил после женитьбы. Моя матушка была единственным ребенком от этого брака. Когда она умерла вскоре после моего рождения, бабушка, как и все остальные, рассорилась с папой. Поэтому здесь она никогда не бывала и никогда не приглашала меня к себе.