Шторм вызывал беспокойство. Казалось, буря поселилась в нем, клокоча, бурля и выжидая подходящий момент, чтобы выплеснуться наружу. Он не мог работать. Шторм нарушил его покой. Ему не хотелось ни читать, ни бесцельно слоняться, ни просто существовать. А ведь именно для этого он вернулся на остров.

По крайней мере, так Конэл говорил себе. Его семья владела этой землей, обрабатывала и охраняла ее на протяжении многих поколений. Род О'Нилов сеял на острове Долман, орошал его своей кровью и кровью своих врагов с тех самых пор, когда отсчет времени только начинался, с тех самых незапамятных времен, о которых упоминается лишь в старинных песнях. Решение покинуть остров и уехать в Дублин, чтобы учиться и работать там, было бунтом Конэла, его бегством от того, что другие так легко принимали за неизбежное. Он не будет, сказал Конэл своему отцу, пассивной пешкой на шахматной доске собственной судьбы… Он сам станет ее творцом. И, тем не менее, Конэл оказался здесь, в доме, где жили и умирали его предки, где всего несколько месяцев тому назад провел последний день своей жизни его отец. Конэл говорил себе, что это было его собственное решение, однако сегодня за окнами ревел ветер, а в душе, казалось, бушевала та же неистовая сила, его уверенность в этом несколько уменьшилась.

Пес Хью, преданный друг отца в последний год его жизни, беспокойно переходил от окна к окну. Его уши были настороженно подняты, он глухо ворчал — скорее недовольно, чем угрожающе.

Что бы ни случилось, собака чувствовала это, и ее большое серое тело носилось по дому, словно клуб дыма под порывами ветра. Конэл негромко подал команду на кельтском языке — и Хью подошел и спрятал свою большую голову под широкой ладонью Конэла.