Ее холодные пальцы легко коснулись его кожи, дыхание и губы были едва осязаемы. И все же ему казалось, будто с него снимали кожу.

Выпрямившись, она с благоговением произнесла:

– Желаю вам доброй ночи, мой господин.

– Желаю вам того же, верноподданная.

Развернувшись, он взбежал по лестнице, ему требовалось больше кислорода, чем могла предложить клиника. Достигнув самой последней двери, он врезался в медсестру, которая спешила в клинику также сильно, как он стремился вырваться наружу. От столкновения черная сумка слетела с ее плеча, и он едва успел поймать девушку, прежде чем она упала на землю вслед за своими вещами.

– Вот черт, – рявкнул он, падая на колени, чтобы поднять ее вещи. – Извините.

– Мой господин! – Она низко поклонилась ему, и лишь потом, по всей видимости, сообразила, что он поднимает ее вещи. – Вы не должны делать этого. Пожалуйста, позвольте мне…

– Нет, это моя вина.

Он запихнул в сумку то, что оказалось юбкой и свитером, и почти ударил девушку головой, подскакивая на ноги.

Он еще раз схватил ее за руку. 

– Черт, прости. Еще раз.

– Я в порядке, честно.

Сумка спешно перешла в другие руки, от торопившегося к суетившейся.

– Все на месте? – спросил он, готовый молить Деву-Летописецу о скорейшем выходе из клиники.

– Ах, да, но… – Ее тон переключился с почтительного на профессиональный. – Мой господин, Вы ранены. 

Он проигнорировал ее комментарий и убрал свою руку. Успокоившись тем, что она твердо стояла на ногах, он пожелал ей доброй ночи и попрощался на древнем языке.

– Мой господин, Вам следует…

– Простите, что врезался в вас, – крикнул он через плечо.

Роф толкнул последнюю дверь и обмяк, когда в легкие начал поступать свежий воздух. Глубокие вдохи прочистили мозги, и он позволил себе прислониться к алюминиевой обшивке клиники.