В свете тусклых коридорных лампочек мы передали Наташе яблоки и сигареты. Мимо сновали простоволосые женщины, молодые и среднего возраста, в халатах мышиного цвета. Но и без того они напоминали суетливых представителей рода мышиных, перебегающих из одной палаты-норы в другую.

— Чего это им на месте не лежится? — поинтересовался я.

— В третью палату водяру притащили, бухня затевается, — пояснила Наташка.

— Пойдешь?

— Не звали… — сожалением ответила она, поцеловала сына в щеку, кивнула мне: «Спасибо за „Приму“! И побрела в свою палату № 6. Визит был окончен. Отделение представляло собой бесплатный абортарий для бедных.

Мы вышли под зимний дождь. Часы показывали половину восьмого вечера. Я подумал: случая лучше, чем этот, не представится.

— Давай, не поедем по домам? Все равно мать в больнице. А сестры и без тебя обойдутся. Особенно Надя…

— Ладно, — ответил Гена. — Мы же пофигисты! А куда?

Через час мы уже выходили из станции метро на другом краю города. Остановились у ларька.

— Возьмем любимое пойло Григория Ефимовича, — сказал я. — На две бутылки вроде бы получится наскрести.

— Какого еще Ефимыча? — удивился Генка.

— Распутина. А вино — мадера.

Прошлепав под непрекращающимся дождем три остановки, мы подошли к дому отца. Еще можно было протрубить отбой, пустив в ход отговорку о якобы забытом ключе от квартиры. Но короткая внутренняя борьба закончилась не в мою пользу — и мы, поднявшись, вошли в прихожую.

Бедлам в квартире был уже отчасти ликвидирован. Кипы журналов перекочевали в стенной шкаф, а старые технические книги из него — на помойку. Впрочем, несколько — с дарственными надписями авторов отцу — я сохранил. Кресло на колесиках было выставлено на балкон. Мусор заметен в углы.