Я сидел на кухне, пил дешевую водку под хлеб и не пьянел. Слезы текли сами. Время от времени я заходил в комнату и смотрел на отца.

Скрюченные ноги и руки. И эта гримаса, распяленный рот… Как это — умереть от удушья, от нехватки воздуха, задохнуться?…

Меж ног, доставая почти до полу, свисал орган, которым меня зачали. На его конце я различал капельку. И только тут, наконец, сообразил, что надо бы подтянуть штаны и чем-нибудь прикрыть тело.

Стремглав стемнело. Раздался звонок в дверь — прибыли два человека забрать тело. Один попросил простыню и полотенце. Второй, приглядевшись, сказал:

— Полотенца не надо.

Опытным глазом определил, что челюсть открытого рта уже окаменела и подвязывать ее нет смысла.

Вот уже после их спорой работы и тело пропало — остался лишь длинный куль с двумя узлами. Я предложил им выпить. Хароны хмуро отказались. Им, возможно, и хотелось бы, но опасались лишних излияний родственника. И тут у них опыт.

Подняли куль, понесли. Дверь за ними захлопнулась. Все.

Я оглядел квартиру. Взбаламученная постель. Повсюду пыльные кипы толстых журналов конца 80-х — начала 90-х годов — золотого времени для «толстячков». Отец выписывал и читал, пока мог. Колеи… Нет в России дорог — одни колеи. Я допил водку, выключил свет и уехал.

Похоронные хлопоты заняли три дня. Последняя точка — крематорий: кнопка нажимается, гроб уплывает в другой мир, дверцы за ним закрываются.

А еще через несколько дней промозглым февральским вечером мы с Генкой оказались в квартире отца.

7

Он попросил съездить с ним в больницу, навесить мать. Мы успели к самому окончанию впускного времени. Новое многоэтажное здание, в плане представляющее собой гребенку, слабо выступало из окраинного мрака. Чудом сохранившийся участок вавилонской крепостной стены, облицованной, правда, не темно-синей, а желто-серой плиткой.