На нас что-то нашло. Мы устроили подростковое соревнование, в котором победил он, раньше меня выдавив несколько молочных капель, в теплой воде сразу свернувшихся в студенистые сгустки.
Потом он полулежал в углу ванны, а я стоял над ним на коленях. И был всего в двух сантиметрах от его губ.
— Ну же, Геша!
— Нет!
Он сощурил глаза, слегка скривился, чуть отвернул лицо в сторону. Конечно — плевать ему на меня!
И вдруг я почувствовал на мошонке нежную, но твердую руку. Сначала она слегка сжала мне основание, потом стала осторожно перекатывать содержимое мешочка.
— Сожми сильнее! — простонал я.
И, задохнувшись от легкой сладкой боли, залил ему все лицо…
8
Ту ночь мы провели на кровати отца. Дождь не переставая стучал по жестяному подоконнику. В позе эмбриона Генка спал у меня под боком. А перед моими бессонными глазами вставали картины прошедшего вечера.
Рубикон (а может быть, и Стикс) перейден. То, чего я не понимал и не принимал, накрыло меня, как внезапный водяной вал, не давая дышать.
Небо за окном было черно, как уголь. «Как небеса ада, должно быть», — подумал я. Но почему ко мне плотно прижимаются теплая спина и два упругих «поплавка»? Почему я блаженствую в этом аду, если не брать в расчет изжогу от выпитого зелья? Или мой ад все же пока отсрочен?
Утром, голодные и хмурые, мы тащились в свой район, пересаживаясь с троллейбуса на троллейбус. Денег не осталось даже на метро. На вымокшей афише группы «Моральный кодекс» кто-то аккуратно вырезал заглавную «М». Кодекс сделался оральным…
Наши отношения стали другими, совсем другими. Незлой по природе, Генка становился все более язвительным, чего раньше в нем не замечалось. Вот, к примеру…