Мы с Катриной брели по Бишоп Гарден и рассуждали о невыносимой несправедливости бытия, как вдруг прямо перед нами затормозила машина и из окна высунулась моя мама,

– Привет, девочки, – поздоровалась она, отстранив папу, который сидел за рулем. – Не хотите пойти посмотреть на выступление Люси?

– Ма–ма, – недовольно протянула Люси с заднего сиденья, – не надо, а? Во–первых, они ни за что не пойдут, а если и пойдут, то… Посмотри на Сэм! Я умру со стыда, если нас увидят вместе.

– Люси! – одернул сестру папа, но ему не стоило волноваться: я давно привыкла к этим своеобразным выражениям сестринской любви . Люди вроде нее всегда заняты только собой. Они не пропустили ни одной распродажи, а падение Берлинской стены не произвело на них никакого впечатления.

Я же больше озабочена мировыми проблемами, например, тем, что более трех миллионов детей на планете ложатся спать голодными, а когда правительству нужно сэкономить на образовании, оно прекращает финансировать школьные кружки художественного творчества.

Именно поэтому еще в начале учебного года я покрасила всю свою одежду в черный цвет – в знак траура по своему поколению. Поколению, которому есть дело только до того, что произойдет в сериале «Друзья» на следующей неделе и будут ли майки с принтами актуальны в новом сезоне. Признаюсь, у мамы случилась истерика, когда она увидела, во что я превратила свой гардероб. Но по крайней мере она узнала, что хотя бы одну из ее дочерей интересует нечто более значительное, чем французский маникюр.

Сейчас мама лучезарно улыбалась, хотя лично я не видела повода для радости: на улице было по меньшей мере сорок градусов, и меня вовсе не привлекала перспектива плавиться от жары на трибуне и пялиться на девчонок, которые скачут туда–сюда в тесных полосатых свитерах.