— Сегодня утром мисс Нанетт получила еще одно письмо, — ответила Чарити, — и все выглядело так, будто она знала, когда его принесут. — Ее голос дрожал от едва сдерживаемого негодования. — Она оказалась у входной двери раньше Бэйтса!

— Неужели Нанетт была уже одета в такую рань? — удивилась Прунелла.

— Она была в халате, вот в чем она была! — с возмущением воскликнула Чарити. — Я ей говорю: «Знаете, мисс Нанетт, вам должно быть стыдно спускаться вниз в таком виде, в каком леди не ходят по дому!»

— И что же она ответила? — спросила Прунелла.

— С таким же успехом я могла говорить со стенкой! — горячилась Чарити. — Эта негодница промчалась мимо меня, прижимая письмо к груди, влетела в спальню, и я слышала, как она закрылась на ключ. Прунелла вздохнула.

— О, Чарити, что же нам с ней делать?

— Ума не приложу, что мы можем сделать, мисс Прунелла, — сокрушенно покачала головой Чарити. — Не знаю, что сказал бы ваш отец, если бы видел ее, как она бежит к входной двери в ночном туалете, когда кругом слуги-мужчины! Было совершенно очевидно, что Чарити в высшей степени шокирована происшедшим, и то же самое испытывала Прунелла. И дело тут было совсем не в слугах: Бэйтс служил семье почти так же давно, как и Чарити, а его внук — единственный лакей в доме — был довольно простым парнем и вряд ли обращал внимание на то, как одеты его хозяйки. Были нарушены правила приличия, и Прунелла решила, что ее долг отчитать Нанетт и добиться, чтобы сестра пообещала никогда не повторять сегодняшнего недостойного поведения. Чарити пошла к двери, чтобы внести поднос, на котором стоял чайник с прекрасным китайским чаем и тонкий ломтик хлеба с маслом. Она поставила свой поднос на столик рядом с Прунеллой со словами: — Миссис Гудвин рассказывала сегодня удивительные вещи! Прунелла наливала чай, ожидая продолжения без особого интереса. Она недолюбливала миссис Гудвин. Это женщина, которая приходила помогать по хозяйству, но тратила больше времени на сплетни, чем на работу.