Ночные часы дежурства тянутся медленно. Оливия поела, написала пару писем и сделала несколько обязательных звонков. Времени для размышлений у нее на работе более чем достаточно, особенно в ночные смены. Думать об отце не хотелось — слишком тяжело. Но забыть те последние полчаса, которые она провела в его особняке, когда летала в Филадельфию, было невозможно…

Запищала рация. Вздрогнув, Оливия вернулась к своим обязанностям, но слово «замужество», произнесенное Брэдом, продолжало жить в ее сознании, разговаривала ли она с капитаном рыболовного судна или делала записи в вахтенном журнале. Никогда еще эта проблема не вставала перед ней так остро. Отказать в последней просьбе умирающему — а какой еще у нее есть выход? — означает закрыть последнюю дверь, которая, возможно, ведет к сближению с отцом. А она всем сердцем жаждет душевной близости с ним.

В половине седьмого она умылась и причесалась. Цвет губной помады никак не вязался с сиреневым свитером. Отвратительно, подумала она, глядя на себя в зеркале, и надела серьги, которые обнаружила на дне своего рюкзачка, длинные медные сережки, которые, по ее мнению, должны были отвлечь внимание от темных кругов под глазами после бессонной ночи.

Может, Мэтью Бертрам и не вернется… Однако без десяти семь знакомый «паджеро» уже заворачивал на стоянку и остановился на том же самом месте, что вчера. Через тридцать секунд подъехала Атали, ее сменщица. В пять минут восьмого Оливия покинула рабочее место и вышла в коридор, где увидела Афранио, шагавшего ей навстречу. Его судно пришвартовалось в заливе. Должно быть, он приехал проститься. Прощаться так прощаться, ему она предложения делать не станет. Оливия улыбнулась и поздоровалась с ним на испанском: